Русское Агентство Новостей
Информационное агентство Русского Общественного Движения «Возрождение. Золотой Век»


Новости

Начальник Донбасса

, 16 октября 2014
Просмотров: 10553
Версия для печати Версия для печати
Начальник Донбасса

Премьер ДНР Александр Захарченко рассказывает правду

Я сказал им в Минске, что, если бы судьба моей земли решалась на дуэли, то я бы, не задумываясь, вырезал бы всю вашу делегацию и сидел бы сейчас где-нибудь в Варшаве. Они – доходяги. Их одно удовольствие было бы покромсать...

 

Начальник Донбасса

Автор – Марина Ахмедова

2 ноября на территории, которая находится под контролем донецкого ополчения, пройдут выборы в парламент и выборы главы республики. С большой вероятностью первым избранным лидером ДНР станет Александр Захарченко, боевой командир, нынешний премьер ДНР. До войны Захарченко был горным электромехаником, работал в шахте. Его выдвижение поддержали другие лидеры ополчения, такие как Андрей Пургин и Денис Пушилин. Корреспондент «РР» встретилась с Захарченко в Донецке – не только поговорила с ним о разнице между командиром и чиновником, боевом братстве и высоких интригах, но и попала под миномётный обстрел

За столом, покрытым красной скатертью, сидит Захарченко. В его руке дымится сигарета. Прочие столики во всём зале с колоннами пусты. Лишь официант, бесшумно передвигаясь, время от времени меняет один чайник на другой, словно давно уже знает привычки премьер-министра Донецкой Народной Республики. За спиной Захарченко – высокие окна с тяжёлыми занавесками. Над головой – широкая люстра. Одет он в тельняшку и защитного цвета куртку. Из-за стены слышен звон утренней посуды и голоса охраны, смягчённые высоким ворсом ковров, величиной ресторана гостиницы «Столичная» и его пустотой. Захарченко вздыхает.

Премьер ДНР Александр Захарченко рассказывает  правду

– Зайдёшь в мой верховный совет и поймёшь, что там верить никому нельзя, – делает затяжку. – Он тут у нас, на углу. Самое страшное, что для некоторых война – способ зарабатывания денег, передел сфер влияния… Моя мечта… Вы же спросили, какая у меня мечта, – стряхивает пепел. – Да, у меня есть мечта. Может, она идиотская. Может, вы будете над ней смеяться. Многие так и делают – смеются. И я на месте этих людей тоже смеялся бы над такой мечтой. Но… я же прекрасно понимаю структуру и экономику Донбасса, поэтому хочу, чтобы уровень жизни моих земляков был выше, чем в Польше. Край у нас уникальный, тут полезные ископаемые…

– Донбасс показал мне бедные деревни и шахтёров из копанок, которые…

– Нет, – закуривая, перебивает он. – Давайте сразу отделим шахты от копанок. Есть шахта, а есть копанка. Так вот, спуск в копанку – унизителен для шахтёра. Мой отец тридцать с лишним лет отработал в забое. У меня самого полтора года подземного стажа. Но как профессиональный шахтёр, мой батя никогда не спустился бы в копанку. Спускаться туда – ниже своего достоинства.

– Почему?

– Шахта – это мужская работа. Копанка – просто способ изъятия угля из земли.

– Вы помните свой первый спуск в шахту?

– Да, я помню. И не забуду никогда. Хоть в семье и шахтёры, и они всегда про шахту рассказывали – когда я лез, я знал, что меня там ждёт, но всё было… дико.

– Страшно?

– Нет. Интересно. Страшно не было. Страшно становилось только два раза. Там бывает страшно во время выбросов и когда срываются вагонетки, а ты у них на пути стоишь. Но всё это не так страшно, как то, что я каждый день вижу тут.

– Что вы тут видите?

– Только что приходил Абхаз – командир интернациональной бригады. Во вчерашнем бою у него есть трёхсотые. Одному оторвало кисть руки. Инвалид. Я его сегодня видел, – смотрит на запястье, сжимает пальцы. – У меня тоже кисть была почти оторвана. Может, это и не так страшно. Страшнее было бы, если бы ему оторвало руку по плечо. Или пробило осколком голову.

«Цена того, за что мы боремся, гораздо выше цены нашей жизни»

– Разве вы ещё не привыкли к потерям?

– Мы можем привыкнуть к количеству убитых. Для вас шесть убитых человек, которых нашли в захоронении, – трагедия. А мы тут не понимаем, почему шестеро для вас стали трагедией (речь идёт о широком обсуждении в российской прессе и на дипломатическом уровне захоронений, найденных на территории ДНР. – «РР»), когда тут умирают десятками каждый день. Почему эти шестеро оказались особыми для журналистов? Почему?

– А как вы думаете, почему?

Премьер ДНР Александр Захарченко рассказывает  правду

– Некоторые ответы, которые приходят мне в голову… Мне даже самому страшно произносить их у себя в голове. Когда убивают каждый день – это статистика. А когда нашли беременную женщину в том захоронении… и при этом совпали нужные политические моменты… А до этого они не совпадали – эти моменты. Или космические лучи не так сходились в нужной точке. Значит, те смерти были никому не интересны… Но у нас самих совсем другое отношение к смерти. Нас поймут, знаешь кто? Шахтёры, например, в Воркуте. В Кузбассе нас поймут. Каждый день я спускался в шахту, а брат – поднимался. Я поднимался, брат – спускался. Мать, жена – они ждут. Мы все понимаем, что можем спустившегося больше никогда не увидеть.

– А человек способен не переставая волноваться все эти часы, пока длится смена?

– Не способен… Поэтому для нас смерть – это притупленное её осознание, которое с нами всегда. Мысль о смерти сидит в каждом шахтёре и его близких.

– Эта мысль, когда смерть наконец происходит, помогает вам справиться с болью?

– Нет. Всё равно больно. Но сама мысль о смерти сидит всегда и никогда не уходит.

– Если больно всё равно, то какой от этой мысли прок?

– Она даёт нам силу. Мы становимся сильнее оттого, что постоянно готовимся к тому, что кто-то из нас не вернётся. Почему на полях сражений нас не сломили, как в Харькове и Одессе? Для Одессы случившееся стало шоком, и она замерла. А мы были готовы к смерти, и для нас произошедшие события стали поводом к восстанию. Понимаете, смерть… тут важно, как ты к ней будешь относиться. За что ты должен умереть? Если ты понимаешь, за что, то ты уже готов отдать свою жизнь.

– За что?

– Я могу объяснить, – говорит он тихо и наливает из чайника. – Но я лучше покажу. Мы сейчас поговорим и поедем туда, где я тебе покажу, за что готов умереть я.

– А вы готовы умереть?

– У меня два ранения на этой войне.

– Я не спрашивала – прячетесь вы от опасности или нет. Я спросила – неужели вы прямо сейчас готовы умереть? – говорю я.

Он молчит. Пьёт чай. Солнце широким пластом заходит через окно за спиной премьер-министра. Смешивается со светом, бьющим из люстры прямо над его головой. Захарченко пьёт и смотрит в красную скатерть.

– Начнётся завтра, – произношу я. – Солнце встанет над городом, как сейчас. Зайдёт в это окно. И официанты будут так же тихо ходить с подносами по этим коврам. Но вас уже не будет за этим столиком. Вас вообще не будет. Поэтому позвольте мне повторить вопрос: неужели вы готовы умереть?

– Я буду говорить честно, – негромко отвечает он. – Смерти не боятся только идиоты. Я не идиот. Я боюсь смерти. Но если надо совершить действие, которое приведёт нас к нашей цели, то я его совершу. Даже если ценой будет моя жизнь. Но я его совершу лишь в том случае, когда буду уверен, что этот бой либо эта война, взявшая у меня жизнь, приблизит нас к цели. Цена того, за что мы боремся, гораздо выше цены нашей жизни.

«Сделали из нас, гордых славян, рабов»

– О чём вы плакали в детстве?

– Машина переехала мою собаку. Я очень плакал, – невесело смеётся. – Это была моя собака. Я готов был убить этого водителя. Я ему отомстил – пробил все колеса.

– Сколько лет вам было?

– Восемь. То впечатление, когда беззащитная собачка умирала на моих руках, оно… Мне было дико.

– Во время этой войны вам было так же дико?

– Слёз не было, врать не буду. Но мне было дико, когда маленькая девочка умирала на моих глазах. Маленькая. Мне было страшно. Но я уже не восьмилетний мальчик. Плакать не стал. Только в душе остался какой-то такой налёт – ржавчина какая-то. Я понял, что всё поменялось. Что мы уже не будем прежними. Что наши души стали другими. И во мне появилось какое-то желание… я с ним борюсь. Желание заставить других почувствовать то, что чувствуем мы.

– Заставить кого?

Премьер ДНР Александр Захарченко рассказывает  правду

– Я бы с удовольствием сходил в Варшаву, – ровным голосом говорит он. – Есть у меня счёты с поляками. Я бы посмотрел в подзорную трубу на город Львов… Хотя у меня целое подразделение из Львова воюет – львовский «Беркут». Но и у них сильное желание сходить к себе в город.

– Вы были пионером?

– Да, а комсомольцем не успел.

– Вы помните, как на вас надевали пионерский галстук?

– Да, меня и ещё одного ученика из класса приняли в пионеры на полгода раньше остальных. Я выиграл олимпиаду по истории, – вздыхает. – Советский Союз, хотя в нём и было много неправильных моментов, был великой могучей империей. И мы чувствовали себя уверенно, гордо, мы смело и открыто смотрели в лицо любому. Мы не чувствовали себя униженными и пришибленными. А потом нам поменяли психологию и сделали из нас, гордых славян, рабов.

– Вы когда-нибудь чувствовали себя рабом?

– Два раза в жизни. Первый – когда не смог наказать человека, который сбил на моих глазах другого человека. Я прошёл все инстанции, но не получилось – его оправдали. И я понял, что для системы я – раб.

– А вы думаете, в России всё по-другому?

– Нет… Скажу даже больше. Ошибка России в том, что многие из вас – россиян – воспринимают нас, как людей, которые от нищеты и от голода взялись за оружие. На самом деле Донбасс – один из богатейших регионов Украины. И дай бог каждому региону России жить так, как жил при Украине Донбасс. Мы жили богаче и дружней россиян.

– Отчего же вам захотелось в Россию? В России всё будет не по-вашему, а по-нашему. Наша система ломает быстро. Особенно таких, как вы.

– Почему вы думаете, что система меня сломала?

– Я не думаю, что она вас уже сломала.

– Система ломает людей, которые не умеют гнуться. Если я иду во власть, значит, я должен гнуться? А я не буду гнуться. Я просто уйду из власти.

– И вы думаете, что вас отпустят – живым?

На меня уже было два покушения. Не считая тех боёв, в которых я участвовал. Я очень горячий по натуре человек, и моё подразделение участвовало во всех крупных сражениях этой войны. И почти во всех боях я был со своим подразделением. То есть я не бросал никогда своих пацанов. Ходил с ними. Во все рукопашные. Во все танковые атаки. И так далее, и так далее, и так далее… В освобождении Шахтёрска. Шахтёрск – это для нас, как Сталинград. Возможность потерять свою жизнь я имел неоднократно.

«Мы должны идти своим путём – плох он или хорош»

– Когда вы чувствовали себя рабом во второй раз?

– Когда смотрел по телевизору на Майдан и понимал, что мы для них – рабы. Они воспринимают нас как рабов. И вот, чтобы не стать рабом, я достал лопату и выкопал из своей клумбы личный автомат.

– Зачем мирному человеку автомат?

– Помимо автомата, у меня там ещё лежали два пистолета, ящик гранат и снайперская винтовка.

– Но вы же этим раньше не пользовались?

– Но это не значит, что я этого не имел. В этом плане я – настоящий украинец: шоб було.

– А вы русский или украинец?

– Я по матери русский, а по отцу – украинец. Но хотите посмеяться? Моя русская мать всю жизнь прожила в Украине, а отец – в России. Вот кто я такой? Кто?

– Кем вы себя ощущаете?

– Сейчас модно рассказывать про идею русского мира. Каждый её понимает по-своему. Я отлично знаю, откуда есть пошла земля русская. Я прекрасно понимаю, что Русь святая была киевской. Русский мир – это объединение всех славян. Не то, как мы сейчас живём, – русские отдельно, белорусы отдельно, украинцы отдельно. Мы должны жить вместе, – вздыхает. – Но прекрасно понимая, что вместе – это не всегда означает быть равными, нам приходится выбирать из двух зол меньшее. И вот выбирая зло меньшее, я предпочитаю убивать всё-таки фашистов и нацистов. Радикалов. Не знаю, как ещё их можно назвать.

– Прямо убивать?

– Ну… перед тобой сидит боевой офицер. Правда у каждого – своя. Просто есть правда твоя и есть правда – его. И если я не буду стрелять, он выстрелит в меня первый. Понимаешь… есть разделение по территории. Есть разделение по политическим взглядам. А есть разделение кровью… Мы разделены кровью.

– Что вы чувствовали, когда на вас повязывали пионерский галстук?

– Гордость. И когда смотрел парад Победы. А на парад смотришь совсем по-другому, когда понимаешь, что один из наших вождей со спокойной совестью может снять с себя туфлю и стучать ею по трибуне ООН с угрозой «Я вам покажу кузькину мать». Но знаешь, когда встал вопрос, куда нам идти, я как человек здравомыслящий, а согласно справкам СБУ, у меня неплохо получается анализировать ситуацию, наверное, был единственным в своём кругу, кто говорил: «Знаете, ребята, нельзя нам ни в Таможенный союз, ни в Европу». Мы должны идти своим путём – плох он или хорош. Быть рабом в Европе – стыдно, это – унижение. А быть народом, который присоединился к России… Надо сделать так, чтобы мы были равными.

– Если Путин позовёт вас на совещание, в чём вы придёте?

– Я даже не знаю, в чём ходят к Путину.

– В чём придёте вы?

– В костюме.

– Куда ещё вы ходите в костюме?

– Я на работу ходил в костюме.

– Вы купите костюм для Путина специально?

– У меня есть костюм. Достаточно хороший. Я не был нищим.

– Но Европа не может воспринимать человека, который пошёл и выкопал из клумбы автомат, иначе как дикаря.

– Они воспринимают нас варварами не потому, что мы для них – варвары. Они воспринимают тот образ нашего человека, который им навязали. А образ этот – варварский. Для них мы – воры, коррупционеры, тягающие медведей.

«Не смерть страшна. Страшно – как потом о тебе будут говорить»

– Вы могли бы носить в себе мысль не о смерти, а о распятии?

– А я встречный вопрос задам. Ты знаешь, как умирают шахтёры? Есть два вида шахтёрской смерти. Первая смерть – он сгорает заживо. Вторая – его медленно раздавливает порода. Он задыхается. Он сутками умирает под давлением. А к нему прокопать ход невозможно. Слишком долго копать – не успеют. Обычно лаву запечатывают и оставляют шахтёров там. Как ты думаешь, что страшнее – такая смерть или распятие?

– Распятие.

– Почему?

– Земная порода неумолима, но у неё есть предел жестокости. А у истязающего – предела нет.

– Не смерть страшна. Страшно – как потом о тебе будут говорить.

– Что вы хотите, чтобы говорили о вас после смерти?

– Дай свою руку, – говорит он, и я протягиваю руку. Он поворачивает её ладонью вверх. – Проживёшь долго. Гарантированно долго.

– А вы?

– Я рос среди цыган и неплохо гадаю по руке. Но себе на руку я не могу смотреть. Почему ты решила, что можешь меня понять, разговаривая со мной?

– Это не первый наш разговор.

– Я помню.

– В Доме правительства в июле я подошла к вам, думая, что вы охранник Стрелкова. У вас была загипсована рука. Я спросила, не больно ли вам.

– А я ответил: «Нет». Мы тогда находились у Бородая – Стрелков и я. И мы с ним… очень плотно ругались по поводу сдачи Славянска. У нас был просто дикий скандал. И перед тем, как оттуда выйти, я произнёс фразу: «Вы, Игорь Иванович, для нас по-другому пахнете».

– Потому что он из Москвы?

– Нет.

– Почему?

– Потому что для меня… – у него раздуваются ноздри, – снести девятиэтажки на окраине Донецка – дико.

– А он снёс девятиэтажки?

– Мы ему не дали их снести.

– А он хотел?

– Да.

– Потому что он реконструктор и смотрит на войну как на игру?

– Потому что, по его мнению, обороняться в развалинах удобнее. Потому что он тут не живёт. Но я прекрасно понимаю, что ты сейчас пытаешься сделать – выяснить, что я о нём думаю. А вот это – уже моё личное.

– Он был своим пацаном?

– Он был человеком, который воевал рядом с нами. Но его взгляды на ведение боевых действий не поддерживало девяносто процентов его войска.

– Как слишком жестокие?

– Нет, – мягко отвечает он. – Слишком другие. Он офицер и воспринимает войну как догму. А здесь другая война. И мы пытались ему объяснить, что наша война – другая, что она не заключена в тактических ходах, направлении ударов и в жестокой обороне. Ну, нельзя этого делать. Если идти по догмам, то в обороне Славянска должно было участвовать как минимум двадцать тысяч человек. Тогда город гарантированно не был бы взят противником. А так как у него людей было только около шести тысяч, то оборона должна была строиться по-другому. Он по-своему герой. Он поднял знамя и так далее. Мы его за это уважаем. Но в тех вопросах, которые он пытался решить за счёт жизней наших земляков… ну… мы бы сделали по-другому.

– Щадя?

– Нет. Жестокость – она обоюдная. Я не говорю, что мы были бы менее жестоки, чем он. Мы бы, может, были и более. Но мы бы поцеплялись за определённые районы и никогда бы из них не ушли. Потому что в них – жизнеобеспечение людей, которые находятся у тебя за спиной. А он этого не знал. Просто не знал. Но мы-то знали. Обороняя Краматорск, мы понимали, что обороняем самый мощный энергоузел Донецкой области. Обороняя Курахово, мы обороняем единственную теплоэнергостанцию, которая питает Донецк. Не отступая с дамбы Славянской, мы бы понимали, что поим водой всю Донецкую область. Бес почему не ушёл из Горловки? Потому что там «Стирол». Он был ранен, лежал. Но его подразделение оставалось там. Знаешь, почему? Потому что Бес – местный.

«Ни одного пленного мы не расстреляли. Ни еди-но-го»

– Какая ещё дикость должна случиться, чтобы вы перестали смотреть вокруг такими же отрешёнными спокойными глазами, какими смотрите сейчас на меня?

– Знаешь, что мне в себе не нравится? У меня есть очень неприятная черта, от которой я не могу избавиться. Когда я злюсь, у меня раздуваются ноздри. Меня бесит эта черта. Она меня выдаёт. А во мне – просто бездна… Когда всё только начиналось, и я посылал людей в бой, и они шли по моему приказу и умирали, выполняя задачу или не выполняя её, я, честно говорю… у меня внутри было сильное что-то такое… А потом в один прекрасный момент там что-то сломалось. После этого я больше не посылал людей на смерть без себя. Вот идёт подразделение – и я иду с ними. Я рядом иду. Я выполняю боевую задачу вместе с ними. Стреляю, в меня стреляют. Мы сходимся в рукопашной. Мы сидим в окопах. Меня режут, и я режу в ответ…

А потом мне мои пацаны сказали, когда меня раненого вытащили: «Бать, мы всё прекрасно понимаем. Мы знаем, почему ты идёшь с нами. Не такие уж мы дураки. И мы ценим это. Но если ты погибнешь, что будет с нами? Мы и так пойдём, куда ты скажешь. Но останься живым. И сделай так, чтобы наши семьи получили то будущее, о котором мы мечтали и за которое мы погибли. То будущее, о котором мы мечтали, сидя в окопах и оря песни, потому что патроны кончились и нас ждала рукопашная». А девяносто пять процентов подразделения были ранены. Семь из ста не были задеты, но и у троих из них были контузии.

Он говорит тихо, словно боясь быть уличённым коврами, колоннами и занавесками в сентиментальности.

– Я – внук своего деда. А ещё я – правнук своего прадеда. У меня дома лежат их награды. Я часто подхожу и смотрю на них, и я понимаю – если мои деды и прадеды смогли, то и я смогу. И когда я попаду туда к ним, мне не будет стыдно, что я опозорил фамилию. Мы с ними встанем по старшинству. Но я не буду среди них как ребёнок, я буду стоять мужчиной. Они проверят мой жизненный путь. Ошибок, наверное, наделал я массу. Но тот не ошибается, кто ничего не делает.

– Каким образом в вас сочетается доброта и такая жестокость?

– Вам это лучше знать.

– Вы чувствуете в себе жестокость?

– Ну… я могу быть жестоким.

– С кем?

– С врагом.

– Враг – человек?

– Человек. Поэтому я и отпускаю по двести человек врагов, потому что они – дети от восемнадцати до двадцати одного года. Но я оставляю офицеров, батальон «Донбасс», «Азов», «Айдар». Я оставляю снайперов и корректировщиков.

– Чтобы их убить?

– Мы их меняем. Ни одного пленного мы не расстреляли. Ни еди-но-го.

– Чья это была идея – устроить парад пленных?

– Моя.

– Жестокий и унизительный парад.

– Потому, наверное, во мне и уживаются дикая жестокость с добротой.

– Вам не было жаль?

– Кого, Марин?

– Их человеческое достоинство.

– Ну, давай я тебе открою большую тайну – мы могли в тот день выгнать на улицу почти семьсот человек. Семь-сот че-ло-век. Такова была первоначальная идея. Но мы выгнали шестьдесят восемь – офицеров, наёмников, снайперов и корректировщиков, которых я за людей не считаю.

– Как к вам пришла эта идея?

– Я смотрел телевизор. Порошенко сказал, что двадцать четвёртого числа он пройдётся победным маршем.

– И у вас раздулись ноздри?

– Да. Мысль родилась мгновенно.

– Жалеете об этом параде?

– Ни капли. А весь мир орал об этом моём поступке. Вот тогда я, наверное, и прославился. А я стоял и наблюдал за парадом.

– Что вы чувствовали?

– Жалость.

– Но ведь вы и были тем человеком, который мог это всё остановить.

– Но я жалость не к пленным чувствовал, а к тем, кто их сюда послал. Рядом со мной стоял человек, у которого убили двух сыновей. И мать, сына которого они задушили.

«Эта война хуже гражданской войны семнадцатого года. Потому что это война со своими»

– В этой войне вы узнали что-то новое о человеке?

– Я видел столько героических поступков. Я видел предательство. Я видел трусость. Я помню глаза восемнадцатилетнего пацанёнка, который, обвязавшись гранатами, кинулся под гусеницы танка.

– Почему вы его не остановили?

– Не успел. Я находился на другой стороне дороги. Я только успел подбежать и поймать его последний взгляд. Этот пацан подорвал танк, потому что танк лез на раненых. Их там лежало около тридцати человек. Он хотел их тупо передавить гусеницами и даже не стрелял. А пацанёнок пожалел их. У него самого были перебиты ноги, но у него были гранаты. И он не раздумывал. А экипаж танка уже мы расстреляли, – он смотрит в мобильный телефон. – Пятьдесят восемь вызовов… Пять-де-сят во-семь… Когда Шахтёрск был предан, нас туда пришло сто семьдесят восемь человек, а против нас была группировка из трёх тысяч. У них было двести единиц боевой техники, а у нас – шесть. Мы за двое суток город практически освободили. По всем законам военной тактики, нас – наступавших – должно было быть минимум в три раза больше. А нас было в десять раз меньше. Это другая война. И жестокость тут – другая. И трусость – другая. Эта война хуже гражданской войны семнадцатого года. Сказать почему? Потому что это война со своими.

– Врагов вы считаете своими людьми?

– Ну, а почему они не свои? Многие наши соседи воюют на той стороне. Они не разделяют наших убеждений. Большинство военнослужащих с той стороны – родом из Донбасса. И они тоже вызывают огонь на себя, как мы это делали на Саур-Могиле.

– Кто вы для этого города?

– Ну-у-у… я лучше скажу, что этот город для меня. Я здесь хочу жить и умереть, – говорит мечтательно. – Я разговаривал со священником недавно, когда крестил дочку погибшего ополченца. Он отвёл меня в сторону и задал только один вопрос: когда мы уничтожим людей, сидящих в аэропорту? Ты понимаешь, что меня спросил об этом священник – когда мы у-нич-то-жим?.. В нём в тот момент говорил не священник и не человек, а житель Донецка. А жители Донецка – совсем другие люди.

– Вы верите в Бога?

– Да.

– Бог видел парад пленных?

– Да. Он видел парад и он видел на нем меня. Бог видел, как я в тот момент грешил.

– А вы грешили?

– Конечно. Но я скажу одно. Этот парад перевернул сознание всего мира. И в первую очередь, сознание тех людей, которые посылают сюда своих сыновей. У многих я вызвал антагонизм. Многие хотели порвать меня, как бобика… Я был самым несчастным человеком на этом параде. На самом деле, я в тот день напился. Но обратите внимание на то, как после парада изменилась конъюнктура политическая – даже в России. Все поняли, что идёт война, а не АТО.

«В Минске у меня был выбор – предать или не предать. Я не предал»

– Вы постоянно вздыхаете. Что у вас на сердце?

– С ним всё в порядке, просто оно болит. Оттого, что, когда я во время парада смотрел на своих пацанов, мне хотелось их всех собой укрыть, чтобы они никогда в таком параде не шли… Знаешь, ведь эту войну вы не считаете ужасающей. Для вас ужасающая война – это сотни тысяч убитых, концлагеря. Но мир поменялся. Поменялись и войны.

– Расскажите про своего деда.

– Он всегда ходил в военной форме. Говорят, я на него похож. Мой прадед Степан Захарченко начал войну в полпятого утра под Брестом командиром гаубичной батареи и закончил её в Праге… Я хочу, чтобы всё закончилось и побыстрее воцарился мир.

– Вы сможете это сделать?

– Если произойдёт предательство, то не смогу. Страшная вещь на самом деле – предательство. В Минске у меня был выбор – предать или не предать. Я не предал.

– При этом многие ополченцы недовольны тем, что их дома остались на территории, подконтрольной Украине.

– Но… я, как нормальный военный понимаю, что армия истощена. Ты думаешь, у нас потерь нет? Есть. Пополнение приходит, но оно необученное. Срок обучения занимает два месяца.

– Российская армия вам не помогает?

– Это второе большое заблуждение россиян. В России много либеральных течений. И вот когда за этими течениями наблюдаешь, то начинаешь понимать, что та победа, которую мы завоевали… Не будем об этом. Чтобы ты понимала – с момента подписания мной соглашений пятого сентября и по второе октября, мы отвоевали тридцать восемь населённых пунктов.

– То есть вы нарушали перемирие?

– Нет! Ни в коем случае! Мы стреляли в ответ! Всегда и постоянно. Ни разу – первые.

– А кого вы не предали в Минске?

– От нас ждали, что мы подпишем ту линию, после которой то, что мы забрали, мы должны были отдать. Я отказался это подписывать. Это было бы предательством по отношению к людям, которые там живут. По отношению к тем, кто всё это с боем брал. Я тебе больше скажу… Я только что написал заявление об отставке. Ты сидишь сейчас рядом с человеком, который через два с половиной часа уже может не быть премьер-министром. И ты единственный журналист, который знает об этом. Я не могу предать своих людей. Я вчера всю ночь не спал. Мы решали, что делать дальше, и мы решили – не отступать. Но если я сейчас не уйду с этого поста, то я стану предателем. Потому что меня заставят подписать эту линию.

– Не подписывайте.

– Заставят.

– Кто?

– Ха-а-а… Пойдём, я покажу то, что хотел показать. Ты будешь жить гарантированно долго.

«Захочешь жить – в могилу нырнешь»

Группа из пяти мужчин обходит забор, за которым виднеется пустое пространство вокруг кирпичной церкви. Богородица, писанная в полный рост на стене, встречает их, когда, отомкнув калитку, они входят во двор. Мужчины идут прямиком к ней и там же встречаются с грозным ликом Христа. Их взгляды перебегают с неё на него. Заворачивают за угол. Здесь на лавке возле одноэтажного дома сидят старик и две старухи. Пробегают, скуля, собаки.

– Здравия желаю, – обращается к старикам Захарченко и в сопровождении охраны выходит на дорогу, засыпанную крошкой камня и щебня. Показывается разбитый продуктовый магазин.

– Всё, пацаны, – говорит Захарченко. – Нет больше нашего магазина.

– Там мороженое было вкусное, – отзывается один.

Движутся мимо разбитых домов. Пробоины в крышах дымятся. Сворачивают в дыру, проделанную в бетонном заборе, огораживающем кладбище. Серые могильные плиты и выкрашенные бледной краской кресты тонут в высокой сухой траве. Некоторые могилы разбиты. С автоматами наготове мужчины идут по траве мягкой походкой, закрывая собой Захарченко и время от времени кружась на месте. Они принюхиваются и описывают круги, пугая могилы дулами автоматов. За забором, до конца которого они доходят, аэропорт. Там столбы с оборванными проводами упираются в небо, на котором – лишь чуть облаков. Захарченко прислоняется плечом к пробоине в бетоне, ведущей на дорогу к домам.

– А в том доме дед глухой жил, – говорит он и показывает на дом, из пробитой крыши которого курится белый дымок.

– Он ещё на нас наорал, – отзывается кто-то из мужчин.

Дорога, на которую он сейчас смотрит, покрыта сухими листьями. Листья тяжело, неподвижно, словно затаившись в застывшем мгновении, лежат на потрескавшемся асфальте. Поперёк дороги зеленеет кусок оторванной крыши. Белый ствол тополя держит повисшие провода.

– Пацаны, – напрягшимся голосом зовёт Захарченко, – слушайте воздух.

В этот же миг воздух приходит в движение и надвигается на кладбище волной. Воет собака и захлёбывается. Где-то неподалёку падает снаряд.

– Позвони Абхазу, обозначь, где мы, – говорит Захарченко поменявшимся голосом. – Слушайте воздух, слушайте воздух, – шелестит он.

Залп.

– Это уже ближе, – произносит Захарченко.

Залп.

– Рассыпались, пацаны!

Залп.

– Саша, это рядом. Саша, это совсем рядом.

– Какая красота, – доносится голос из-за могильной плиты. Смех. – Захочешь жить – в могилу нырнёшь.

– Да тут трупами воняет! – смеётся другой.

Укропы своих приховали, наверное, – отзывается Захарченко. – Набрали Абхаза?

– Нет, ещё не доложились.

Воздух снова приходит в движение и идёт на кладбище свистя.

– Ложись!

Мужчины падают в землю. Разбитые могильные плиты выдают фонтан осколков. Приняв снаряд, кладбище, вздрогнув, успокаивается. Над ним распространяется тишина, которую прерывает мелодия, звучащая из кармана Захарченко: «Не думай о секундах свысока, наступит время, сам поймёшь, наверное. Свистят они как пули у виска – мгновения, мгновения, мгновения…»

– Отходим, отходим, – поднимается он. – Они пошли в атаку. Пора тикать. Закрыть её и вывести, – говорит обо мне. – Сделайте ей прикры…

– Ложись!

Залп. Земля принимает ещё один снаряд.

– Бежим-бежим! – шелестят мужские голоса. – Пошли-пошли. Выключайте телефоны! Ло-жись! Встаём… Бежим-бежим. Ло-жись! Не останавливаться. На асфальт побежали. Всё нормально. Всё нормально.

Перебежав кладбище до конца, много раз падая на землю перед разрывом каждого снаряда, группа достигает конца кладбища и выходит на асфальтированную дорогу.

– Бегом! – крик, и группа молниеносно пересекает дорогу.

Теперь бегут, прижимаясь к заборам. Снаряды пробивают крыши домов.

– Это по нам работают корректировщики, – говорит самый молодой. – Они видят нас.

Добежав до поворота, группа утыкается в стариков, по-прежнему сидящих на лавочке и глядящих в небо. Рядом свистит снаряд. Оскалившись и поджав хвост, пробегает собака. Облаивает группу. Бежит дальше и скулит за поворотом.

– Почему вы отсюда не уходите? – спрашиваю стариков.

– Потому что они – с Донбасса, – с жестокостью в голосе отвечает за них Захарченко.

Он садится в машину. Поворачивается ко мне и произносит: «Мы будем жить гарантированно долго».

«Мы платим за свободу кровью. А кто-то откупается деньгами»

Захарченко идёт по магазину «Амстор». «Это наш Саша», – слышатся голоса переговаривающихся посетителей.

– Здравия желаю, – отдаёт он честь деду. – Здравия желаю, – приветствует, оборачиваясь то вправо, то влево.

Он заходит в небольшую кофейню, расположенную в углу у самого входа. Здесь открыто бесплатное питание для всех, в лотках на прилавке – пюре, котлеты, салаты. Захарченко заказывает кофе, расплачивается и присаживается с пластиковым стаканчиком за столик.

– Ты готов к тому, что тебя предадут? – спрашиваю его.

– Конечно, – отвечает он.

– Те, в ком ты уверен?

– И это будет самое болезненное предательство. Но к этому надо будет подойти спокойно, иначе не пережить. У свободы – цена разная. Мы платим за свободу кровью. А кто-то откупается деньгами… Как ты думаешь, Путин в глазах всего цивилизованного мира – варвар? Варвар. Но если я горжусь этим человеком, то тогда, какая мне разница? Благодаря ему, пробудилось то, что дремало в душах моего поколения. Он дал нам шанс что-то изменить. Если у нас не получится, мы умрём – не физически, а морально. Моральная смерть – это самое страшное. Умрёт наш дух.

– А если Путин предаст?

– Ты задаёшь провокационный вопрос. Но Путин никогда нас не предаст. Считай, что это моя чуйка.

– Кем ты себя чувствовал во время подписания минских соглашений?

– Чувствовал себя не в своей тарелке. Я смотрел и учился. Я замучил всех своими вопросами. Потом они сказали, что я – тупой, изворотливый и… наглый. Я сказал, что если бы судьба моей земли решалась на дуэли, то я бы, не задумываясь, вырезал бы всю вашу делегацию и сидел бы сейчас где-нибудь в Варшаве. Они – доходяги. Их одно удовольствие покромсать… Люди, которые умирают за свою землю, попадают в рай без очереди.

– Зачем ты сейчас рисковал своей жизнью?

– И твоей. Я чувствую себя негодяем. Я просто хотел тебе показать, что с нашим городом сделала война, но я не учёл того, что есть корректировщики, которых мы не везде зачистили. Поэтому по нам лупил миномёт. Но я должен был это предусмотреть…

«Была бы моя воля, я бы их своими зубами загрыз»

Захарченко заходит в огромный зал продуктового магазина. Ему навстречу выходит улыбающийся мужчина в костюме. Водит премьер-министра, которому, может быть, остался ещё час времени на своём посту, мимо стеллажей с мукой, крупами, хлебом, сосисками, мясом и молочной продукцией.

– Самая ходовая – докторская, – не переставая улыбаться, приговаривает мужчина в костюме. – А это наша мука «Добрая выгода» – по акции, за пять девяносто восемь.

Кое-где полки зияют пустотой, но там, где продукты первой необходимости, – избыток. Возле стойки с булками Захарченко окружают посетительницы.

– Когда всё закончится? – спрашивают его. – Освободите нас! Когда вы уже возьмёте этот аэропорт?

– Да была бы моя воля, – отвечает он, – я бы их своими зубами загрыз.

– А что с пенсиями?! Скажите, что будет с пенсиями!

– Пенсии будем платить с нового года, – отвечает Захарченко, и женщин вокруг него прибывает. Среди них стоит одна – лет тридцати пяти, худая, с огромными голубыми глазами и вывернутым на сторону плечом. Пока женщины подходят к премьер-министру поблагодарить и задать вопрос, эта молча не сводит с его лица неподвижных глаз. Заметно, что её бьёт мелкая дрожь.

– А до нового года что?! – не успокаиваются женщины. – Вот мужчина – чернобылец, – они выталкивают вперёд пожилого мужчину. – Ему жить не на что!

– До нового года будем выплачивать пособия, – говорит премьер-министр. – Тысячу восемьсот гривен.

– Саша, спасибо. Это – наш Захарченко.

Худая женщина подходит к нему близко, смотрит в глаза, дёргается. Начинает говорить, и глаза её заполняются слезами.

– У меня брат погиб. При обстреле возле школы. У меня, кроме него, не было никого. Что мне делать? Скажите мне, что мне делать?

– Я… – премьер-министр краснеет. – Я… не знаю, – он резко поворачивается и уходит.

Женщина стоит на месте, вывернув плечо и уткнувшись в него острым подбородком. Из её глаз катятся слёзы.

– Что ты чувствуешь? – спрашиваю я.

– А что я могу чувствовать? – его глаза синеют, и он, тяжело дыша, идёт к выходу. – Вину я чувствую.

– Почему ты не поддержал её? Почему не нашёл для неё слов?

– А какие слова я могу найти? Что её поддержит? Мои высокопарные высказывания? Я сожалею. Я со-жа-ле-ю! Но этого словами не выразишь. Надо что-то делать, чтобы она поняла, что смерть её брата была не напрасной.

– Такие люди, как ты, хороши на войне. Но потом от них принято избавляться, – говорю я.

– Мавр сделал своё дело, мавр должен уйти, – произносит он, садясь в машину.

– Мавр уйдёт?

– Если мавр поймёт, что война закончилась, то он уйдёт с удовольствием.

Источник

 

Александр Захарченко озвучил пункты своей предвыборной программы

 

Более подробную и разнообразную информацию о событиях, происходящих в России, на Украине и в других странах нашей прекрасной планеты, можно получить на Интернет-Конференциях, постоянно проводящихся на сайте «Ключи познания». Все Конференции – открытые и совершенно безплатные. Приглашаем всех интересующихся. Все Конференции транслируются на Интернет-Радио «Возрождение»

 

Поделиться:
Популярные ключевые слова
Путин об Украине Война на Украине Санкции против России Война в Сирии Беженцы в Европе Теракты в Париже Евромайдан Владимир Путин Россия Шарли Эбдо G20 ЕС Москва ТС Великая Тартария Вирус Эбола Мир Николай Левашов НОД Олимпиада в Рио 2016 Происшествия Украина Азербайджан Англосаксы Арест Улюкаева Армения Видео Волгоград Воронеж Выборы в Госдуму 2016 ДНР Донецк Евгений Фёдоров Екатеринбург Игорь Стрелков Казахстан Красноярск ЛНР Луганск Малазийский Боинг 777 рейс MH17 Мафия Николай Стариков Новокузнецк Новосибирск Омск Пермь Президентские выборы в США (2016) Саратов Сирия США Таджикистан Теракт в Ницце (Франция) 14.07.2016 Тольятти Форум в Давосе 2015 Харьков Челябинск Беларусь Европа Запорожье Захват заложников в отеле Radisson Мали 20.11.2015 Кривой Рог Крым Мариуполь Над Сирией сбит российский самолет Су-24 - 24.11.2015 Новороссия Одесса Русь Самара Севастополь Дональд Трамп Киев Крушение российского самолета Airbus А321 над Египтом 31.10.2015 Мистраль НЛО Пятая колонна Стрельба в Мюнхене 22.07.2016 Военный переворот в Турции 2016 Возрождение Сионизм Авиакатастрофа Airbus A320 в Альпах во Франции 24.03.2015 Андрей Фурсов Антимайдан в Москве Вулкан Йеллоустоун Йемен Мукачево Мюнхенская конференция по безопасности 2015 Переговоры в Минске по Украине 11 февраля 2015 Сделано в России Танк Армата Убийство Бориса Немцова