Русское Агентство Новостей
Информационное агентство Русского Общественного Движения «Возрождение. Золотой Век»


Новости

Письмо Лигачёву

, 10 ноября 2012
Просмотров: 7416
Версия для печати Версия для печати
Письмо Лигачёву
Это письмо, опубликованное Иваном Дроздовым в романе «Суд идёт», показывает настоящее лицо руководителей Компартии СССР второй половины 80-х годов, которых смело можно назвать националистами… только не русскими, а еврейскими...

 

Фрагмент из книги Ивана Дроздова «Суд идёт»

Итак – кадры! Да, мы знаем, что Вы на протяжении многих лет – последних, самых ответственных! – занимались в партии кадрами. И не какими-нибудь сошками, а самыми, самыми. И тут возникает вопрос: а почему это на Вас обратили внимание Андропов и Горбачёв? И почему это именно Вам они решили доверить ключевой в партии пост – подбор кадров?

На этот вопрос нельзя ответить, не зная глубинной природы этих двух лиц, которые Вас выбрали: Андропова и Горбачёва. И почему это ни кто иной, как Андропов, первый высмотрел Вас в легионе других руководящих партийцев и стал тянуть на самый верх партийной номенклатуры? А ларчик-то открывается просто: Андропов – стопроцентный религиозный иудей. Его настоящая фамилия Эренштейн-Либерман. Ну, а Горбачев никакой и не Горбачёв, а Гайдер. Андропов, по заведённой ещё при Ленине традиции, был главой тайной полиции, то есть начальником Комитета Государственной Безопасности, – следовательно, именно он вёл учёт лояльных и нелояльных – и главный критерий в оценке кадров у него тоже шёл от Ленина: отношение к иудеям. Чем больше уважает евреев, чем крепче с ними связан, тем нужнее. Вы, Егор Кузьмич, конечно же, давно попали к нему на заметку, как самый надёжный человек. И вот – настал подходящий момент, – ну и... потянул Вас Андропов за уши поближе к кремлёвским коридорам.

Теперь Горбачёв. Этот был молод и нетерпелив, он на ранней стадии своей карьеры, когда ещё, подобно вам, не сделал своего «стремительного скачка», а, будучи лишь секретарём ЦК по сельскому хозяйству, уже поехал за инструкцией к мадам Тэтчер – той, которая, подобно кровожадной ведьме, мечтала о скором изничтожении русского народа и будто бы договорилась до того, что оставила для нас квоту в пятнадцать миллионов. Ей-то и понравился лысеющий со лба молодец с печатью дьявола на голове. Уже там было решено, что «Миша меченый» поведёт Россию к пятнадцати миллионам. Ну, и понятное дело, такую миссию нельзя сотворить без хорошего подручного. Карьера Ваша получила дальнейший толчок, и Вы заняли место у плеча капитана, – стали вторым человеком в государстве. Операция «стремительного скачка» завершилась.

Теперь, как никогда, нам, русским людям, нужна истина. А она, как учили древние, всегда конкретна. Нам не спастись до тех пор, пока мы не раскроем природу нашего врага, и особенно тех, кто предавал нас и продолжает предавать.

У меня нет под рукой документов, я не могу предоставить читателю неопровержимых доказательств, но я был и остаюсь Вашим современником, господин Лигачёв; я был свидетелем странных явлений, происходивших у нас на глазах. И больше того: я и сам попал в ту молотилку, которую Вы с Горбачёвым так успешно налаживали. Вы, как генеральный кадровик, всю идеологию вручили Александру Николаевичу Яковлеву. Первородная фамилия его Эпштейн. Он-то и явился «главным архитектором» перестройки.

Ещё недавно всю русскую интеллигенцию поразила его статья «Против антиисторизма в советской литературе». В ней он подверг разгромной критике писателей, которые пользовались репутацией русских национальных патриотов. А если учесть, что автор статьи о русских писателях занимал пост заведующего отделом пропаганды Центрального Комитета партии, то можно себе представить, какое значение имела его статья для критикуемых писателей: им автоматически закрывался доступ в издательства, а если они при этом, как и я, ещё где-нибудь и работали, их начинали теснить со службы. Я тоже попал в разряд «постылых», обо мне автор статьи сказал несколько слов, но в них содержался намёк: дескать, ссорит интеллигенцию с рабочим классом. Ярлык политический. Ещё недавно за такие дела далеко посылали.

Приятно, конечно, что тебя заметили: яблоню трясут, если она с плодами, но – и неуютно. Речь шла о моём романе «Подземный меридиан». После такой критики переизданий не жди, собрания сочинений тоже не издадут. От должности пока не отставили, но путь в издательства с любым новым произведением уже закрыт. А там и приказ министра последует: де, мол, не справляется с должностью. И новой работы не дадут. А тебе ещё пятидесяти нет, до пенсии далеко. Хорошо хоть домик за городом есть. И пасека в два улья. Прикуплю новые ульи, буду засевать огород, разводить сад. Время обернулось на полтораста лет назад – к натуральному хозяйству. Моли Бога, что хоть на свободе оставили. И хоть свобода бывает хуже неволи, но и всё-таки. Спи, сколько хочешь, иди, куда хочешь, ну, а уж что до еды – чего Бог пошлёт.

Поднялась буча. Писатели на собраниях возмущались, в ЦК летели письма, и даже Шолохов приехал в Москву и будто бы встречался с первыми лицами. Яковлева убрали из ЦК, – при этом Брежнев будто бы сказал: «Не хочу, чтобы он меня ссорил с русскими писателями». Его назначили послом в Канаду. Литераторы тогда шутили: «Послали в Канаду хоккей смотреть». Но за теми, кого он означил чуть ли не врагами народа, осталась брошенная на них тень, и, встречаясь, они между собой говорили: «Я, как и ты, взят на мушку».

Я в то время работал в издательстве «Современник»; вначале был заместителем главного редактора, а затем, когда команда Яковлева, придравшись к каким-то пустякам, уволила главного редактора Блинова, я автоматически занял его место. Министр по делам печати и издательств Николай Васильевич Свиридов, закрепил моё назначение приказом, но предстояло утверждение в этой должности на секретариате ЦК, а затем и на Политбюро. Главный редактор центрального книжного издательства, как и редактор центральной газеты, относился к категории высших партийных боссов. По известному нам устному распоряжению Ленина, этот пост приравнивался к выборной должности секретаря Центрального Комитета партии. Наверное, потому утверждать меня в окончательной инстанции не торопились. Министр мне сказал:

– Работайте. А когда немного забудется статья Яковлева, мы пошлём Вас на утверждение.

Больше двух лет я работал без утверждения, и хотя мне будто бы никто не мешал, но при случае давали понять, что утверждения ещё не было и я не должен принимать крутых решений. И ещё намекали: тут всё будет зависеть от твоего поведения. У масонов был такой принцип: подвешивать человека в неопределённом положении и долго его держать в этом состоянии: такой-то он сговорчивее. Такая система существовала во всех областях нашей жизни, – в народном хозяйстве тоже. И чем выше должность, тем дольше выдерживали человека. Судьба этих людей решалась в таких дебрях, до которых не допускались даже члены ЦК. Главным поваром на этой кухне был серый кардинал Суслов, человек, редко появлявшийся на людях, и какими качествами он обладал, очевидно, знал один генеральный секретарь партии.

Как это отзывалось на моём настроении, я подробно рассказал в своих воспоминаниях «Последний Иван» и в недавно вышедшей третьей воспоминательной книге «Разведённые мосты». Позволю себе привести отрывок из неё.

«В то время над страной закипали чёрные грозовые тучи, в небе то там, то здесь сверкали молнии, а в Кремле, побуждаемый сонмом враждебных сил, бесновался меченый дьявол Горбачёв. Изо всех щелей точно тараканы выползали «борцы за права человека», требовали свободы, звали молодёжь рушить и ломать, объявить войну погрязшим в рутине отцам и ветеранам. Позже об этом времени артист Ножкин пропоёт:


Опять Россию, словно леший сглазил,
Опять наверх попёрла лабуда...
 

Около пяти лет я варился в котле книгоиздательского дела, – не всё, конечно, и тут я видел, но жизнь обязывала заглядывать в такие уголки, где суетно и уже нетерпеливо копошился враг и первые отряды его невидимых колонн по временам выползали из укрытий. Этих «смельчаков» трусливые чекисты тогда называли безобидным и мало кому понятным словом: «диссиденты». Позже шеф нашей тайной полиции Крючков придумает для них слова поточнее: «агенты влияния».

Как я уже рассказывал в «Последнем Иване», неожиданно и дерзко вышибли из кресла нашего главного редактора Андрея Дмитриевича Блинова. По заведённой у нас с ним привычке я после работы по пути к себе на дачу заезжал к нему в Абрамцево и, как правило, заставал его в домашнем тире. Он сидел в плетёном кресле, а перед ним на столике лежала коробочка с патронами для мелкокалиберного пистолета, – он неспешно доставал заряды и целился в круг, отстоявший от него метров на двадцать пять. Целился долго, старался попасть в десятку. Я подходил к нему, говорил:

– Готовитесь к войне? Иль на дуэль хотите кого вызвать?

Андрей Дмитриевич пожимал мне руку и предлагал сесть в кресло с ним рядом. Обыкновенно он ничего не отвечал, а устремлял взгляд в тёмную чащобу леса, думал.

Я продолжал:

– Неужели опять придётся воевать?

Андрей Дмитриевич говорил:

– Полагаю, нет, не придётся; для войны нужна мобилизация народа, нужен клич лидера «Родина в опасности! Всё для фронта, всё для Победы!» А у нас нет лидера. У нас и наверху диссиденты сидят.

И, с минуту помолчав, заключал:

– Воевать никто не будет. Не с кем воевать. Врага-то наш народ не видит. Он, враг, в Кремле и на Старой площади сидит. Оттуда будут подаваться директивы, а зевакам останется наблюдать, как у нас всё рушится и уничтожается. Мы, фронтовики, тоже будем в толпе зевак. Так-то, Иван. Другого пути и нам с тобой не дано.

Блинов вскидывал пистолет и добавлял:

– Впрочем, ты-то, может, ещё и повоюешь, а я-то уж нет, время моё истекло.

Ему было шестьдесят пять лет, а мне подбиралось к пятидесяти. На фронте мы оба были комбатами; он – командир мотострелкового батальона, а меня в девятнадцать лет назначили командовать артиллерийской батареей. Андрей Дмитриевич и после войны прошёл большую школу жизни, в сравнительно молодые годы работал редактором областной газеты «Кировская правда», потом во время сталинских чисток, когда газеты, журналы, издательства пытались вычистить от евреев, его вызвали в Москву, и он стал членом редколлегии «Литературной газеты», а потом ответственным секретарём самой многотиражной газеты «Труд» – она выпускалась двенадцатимиллионным тиражом, в то время как «Правда» имела тираж пять миллионов, а «Известия» – семь. Одновременно он писал книги и был известным писателем; очевидно, потому его вскоре назначили главным редактором «Профиздата». Ну, а потом уж он занял и более высокий пост – стал главным редактором издательства «Современник».

«Современник» – давняя мечта российских писателей, тех, кто жил на периферии. Много лет хлопотали о нём литературные генералы и рядовые писатели. Наконец, «звёздный» генсек Леонид Ильич Брежнев согласился, и издательство открылось. Оно было очень большим, в нём печаталось триста пятьдесят книг в год; каждый день – книга. И, непременно, новая, только что написанная, и что очень важно – художественная. Пять полиграфических фабрик и комбинатов придавалось этому издательству. Такого книгоиздательского монстра, по слухам, не было в мире. Андрей Дмитриевич более чем кто-либо подходил на роль главного редактора: он был писателем, имел большой опыт журналистской работы, знал издательское дело.

Я в то время работал в Государственном Комитете по печати заместителем главного редактора всех издательств России, но министерская работа мне была не по нутру, и я охотно принял предложение Блинова стать его первым заместителем. И всё бы ничего, но у нас обоих скоро обнаружился серьёзный недостаток: мы оба с ним русские – и по рождению, и по убеждениям.

«Чёрненькие русские», сплошь заполонившие к тому времени кабинеты ЦК партии, скоро уговорили своего «Пахана». Брежнев ,– он же Гонопольский, – согласно кивнул головой: убирайте. Я автоматически занял место Блинова, и, как я уже сказал, на то быстро последовал приказ министра Николая Васильевича Свиридова, – он, кстати сказать, как и я, был из сталинского призыва, то есть русский, но я знал, что должность, к которой он меня допустил, утверждалась на самом верху, а там действовал принцип, заведённый серым кардиналом Сусловым. У него была своя система назначения лиц на подобные посты.

Я уже однажды занимал должность, подпадавшую под его руку: был экономическим обозревателем «Известий», и, когда меня утверждали, кто-то из евреев мне шепнул: утвердят! Ты входишь в число «восемнадцать». Я спросил: что означает это число? И еврей, желая показать свою осведомлённость, сказал: «Восемнадцать процентов – вам, русским, остальные места – наши. И, торжествующе улыбаясь, добавил: Да, ваши восемнадцать процентов. Пока ещё восемнадцать». Знал я также и то, что на момент назначения меня главным редактором, русское число «восемнадцать» уже и в то время сжалось, как шагреневая кожа...

Блинову сказал:

– Мы знали, зачем тебя вызывали в ЦК; есть у меня там свой человек, он позвонил. Доложил, что собрались вы в кабинете секретаря ЦК по идеологии Зимянина.

– Да, это так. Собрали нас у Зимянина. Сначала пытались решить дело миром, предлагали мне самому подать в отставку. Дескать, ты старый, инвалид войны, у тебя давление – уступи пост молодому. Я спросил: а кто этот молодой?

– Ну, а это уж, – вспылил Зимянин, – мы тут решим.

– Решите, конечно, но я бы хотел знать: на кого оставляю издательство.

Назвал твоё имя.

– Если на него – я, пожалуйста, отойду. А если кто другой, я ещё и подумаю.

И тут закипела свара.

Блинов продолжал свой рассказ:

– Меня защищал министр, бился, как лев. Но... судьба моя была предрешена, и мы скоро это поняли. Я молча поднялся и, не прощаясь, вышел из кабинета. Вот так-то, Иван, я отыграл свой вист, очередь за тобой.

Мы долго сидели молча: то он пальнёт, то я, а потом Андрей Дмитриевич в раздумье проговорил:

– Тебя они не станут скоро снимать, подержат в подвешенном состоянии, а уж затем посмотрят, как с тобой поступить. Им, видишь ли, и русские нужны, своих-то на все дыры не хватает. Это явление ещё Булгаков заметил и вывел формулу: Швондеры и Шариковы. Шариков если уж предавать решился, идёт до конца, и в свою гнусную деятельность привносит свой русский талант, и наше русское бычье упорство, которого у евреев нет. Среди всех прочих способностей, у нас, русских, есть и ещё одно совсем уж редкое умение: наш брат, если уж становится предателем, привносит в свою деятельность некий артистический элемент; он предаёт лихо, безжалостно, и всё, что попадается у него на пути, рушит с нашей славянской бесшабашной удалью. Впрочем, случается, когда русский человек одумается, явится с повинной, как это сделал в известной русской песне разбойник Кудеяр, запросивший прощения у мира людского.

С евреем такого не бывает. Желание рушить всё на свете, губить живые души у него заложено в генах. Их потому и теснят отовсюду, боятся и гонят. Тут, между прочим, и заложен инстинкт самосохранения человечества, и самих же евреев. Это как у Дарвина есть описание острова, где живёт большая жирная муха и в тихую погоду размножается так быстро, что грозит под своим слоем погрести на острове всё живое. Но природа не дала этой мухе сильных крыльев, – и она, как только поднимется ветер, сбрасывается в океан. Слабые крылья у еврея – это его характер.

В сотворении зла еврей не знает меры. Чубайс однажды прокричал: больше наглости! Как ни странно, но это вот генетическое свойство еврейского характера – безграничная наглость – и есть охранительный механизм выживания евреев. Их, как засохшую траву, гонит по миру ветер истории, но их количество не убывает. Жид вечен! Сброшенный с одного континента, он перебирается на соседний и так кочует с одного края на другой.

Андрей Дмитриевич, хорошо разглядевший за свою жизнь еврея, пояснил:

– У сионистов, у масонов стиль таков: долго не утверждать в должности неугодного им работника. Человек в таком положении как бы проходит экзамен на послушание. Он во всём осторожен, боится неудовольствия начальства. А они смотрят: авось и одолеет в себе гордыню, будет сидеть смирненько, как овечка, тогда его утвердят, а будет огрызаться, показывать зубы – так и не прогневайся, укажут на дверь.

– Ну, этого-то, как раз, они от меня не дождутся.

– Я знаю тебя, но характер свой проявляй дома, в отношениях с женой, а когда речь идёт о больших государственных делах, тут он, наш характер, и не всегда бывает уместен. На высокой должности, как в бою, осмотрительным быть приходится, знать свои силы и учитывать силы противника, прикидывать, где и как поступить, и при надобности нужно смирять буйство своей натуры. Ты же помнишь, как на фронте мы врага высматривали. Бывало, в бинокль смотришь-смотришь. У тебя-то, наверное, бинокль особый был, морской. Так вот, смотришь и считаешь, считаешь силушку вражью, стоящую перед тобой: танки, пушки, миномёты разные. И принимаешь решение, стоит ли лезть на рожон иль поглубже в окопы залечь да к обороне приготовиться.

– Мы, пушкари, тоже, конечно, считали, но больше думали о том, как бы прицелиться поточнее, да ударить покрепче. А если самолёты на тебя прут, – батарея-то у меня зенитная была, – тут уж и считать некогда, бей изо всех стволов, да темп огня ускоряй, чтобы жарко им было, глаза на лоб вылезали. Они тогда если и сбросят бомбы, то бесприцельно, куда ни попадя, и мечутся по сторонам, точно стаи волков. Я ведь, как тебе известно, и сам немного на самолётах летал, и знаю, как лётчики зенитного огня боялись, особенно на малых высотах. Тут тебе так и кажется, что снаряд вот-вот под сиденье саданёт.

Умный был Андрей Блинов, и даже можно сказать, большого ума человек. Он хотя и намёками, окольными путями, но хотел меня от решительных действий предостеречь. Сам-то он был и мудрым, и порядочным, но, как мне тогда казалось, слишком осторожничал. На всех должностях, которые он занимал в Москве, он именно и слыл за человека, который умел идти на компромиссы...

– Ты должен помнить, какая армия писателей за тобой стоит, – примерно семь-восемь тысяч человек. Смелее выдавай авансы, высылай одобрения, особенно молодым, не состоящим ещё в Союзе писателей. В год-то можно одобрить пятьсот-шестьсот рукописей. Триста пятьдесят рукописей напечатаешь, остальные в резерве держи. А их если в Москве напечатают, так и в члены Союза писателей примут. Так в три-четыре года можно переломить ситуацию в писательском мире, разумеется, в пользу русских. Сейчас-то писателей из двенадцати тысяч едва и половину русских наберёшь, а тогда их будет семьдесят процентов. Они нас хитростью берут, а и мы не лыком шиты. «Наша-то хитрость в рогоже, да при глупой роже, а – ничего тоже». Процесс с одобрением рукописей втайне от Кочемасова, Яковлева, да и от Михалкова держи, а пока они спохватятся, ты уж и нос им утрёшь.

– Да, это так, я и всегда стремился смелее завязывать финансовые узлы с писателями, но даже и Свиридов, наш министр, не любит, когда мы деньги в авансы перекачиваем.

– Свиридов – человек наш, поворчит, поворчит и отступится, а вот Яковлев из ЦК, Кочемасов из Совета министров, и наш Серёга Михалков из Союза писателей – те не любят, когда деньги мимо жидовского кармана текут...

 

Поделиться:

Рекомендуем также почитать

Популярные ключевые слова
Путин об Украине Война на Украине Санкции против России Война в Сирии Беженцы в Европе Теракты в Париже Евромайдан Владимир Путин Россия Шарли Эбдо G20 ЕС Москва ТС Великая Тартария Вирус Эбола Мир Николай Левашов НОД Олимпиада в Рио 2016 Происшествия Украина Азербайджан Англосаксы Арест Улюкаева Армения Видео Волгоград Воронеж Выборы в Госдуму 2016 ДНР Донецк Евгений Фёдоров Екатеринбург Игорь Стрелков Казахстан Красноярск ЛНР Луганск Малазийский Боинг 777 рейс MH17 Мафия Николай Стариков Новокузнецк Новосибирск Омск Пермь Президентские выборы в США (2016) Саратов Сирия США Таджикистан Теракт в Ницце (Франция) 14.07.2016 Тольятти Форум в Давосе 2015 Харьков Челябинск Беларусь Европа Запорожье Захват заложников в отеле Radisson Мали 20.11.2015 Кривой Рог Крым Мариуполь Над Сирией сбит российский самолет Су-24 - 24.11.2015 Новороссия Одесса Русь Самара Севастополь Дональд Трамп Киев Крушение российского самолета Airbus А321 над Египтом 31.10.2015 Мистраль НЛО Пятая колонна Стрельба в Мюнхене 22.07.2016 Военный переворот в Турции 2016 Возрождение Сионизм Авиакатастрофа Airbus A320 в Альпах во Франции 24.03.2015 Андрей Фурсов Антимайдан в Москве Вулкан Йеллоустоун Йемен Мукачево Мюнхенская конференция по безопасности 2015 Переговоры в Минске по Украине 11 февраля 2015 Сделано в России Танк Армата Убийство Бориса Немцова