Русское Агентство Новостей
Информационное агентство Русского Общественного Движения «Возрождение. Золотой Век»


Лента новостей. Быстрые новости

Всевышний и 4 английских пулемёта. Повседневный сюрреализм Донбасса в период перемирия

16 ноября 2014
Просмотров: 2021

Всевышний и четыре английских пулемета. Повседневный сюрреализм Донбасса в период перемирия

Выборы, которые прошли на Украине и в самопровозглашенных республиках, еще оставляют надежу на окончание войны. Хотя иногда кажется, что перемирие  висит на волоске. Артиллерийская канонада слышна вдоль всей границы Украины с ДНР и ЛНР — по словам очевидцев, интенсивность обстрелов Донецка сейчас, пожалуй, самая высокая за все время конфликта. На прошлой неделе снаряд, угодивший в школу, унес жизни двух школьников и ранил четверых. Корреспондент «РР» рассказывает о тех, кто спасается от войны, и о тех, кто готовится сражаться до конца.

Старые ворота распахнуты и ведут между сизых сосен и черных лиственниц во двор торезского дома престарелых. Окна его заклеены белыми крестами. У крыльца старик – приглашает войти внутрь. За порогом встречает тяжелый запах. Женская палата – первая по коридору.
 
- Супы, борщи, булочки, вареники, пельмени и пирожки, - перечисляет старушка, спрятанная под теплым одеялом. - Нас кормят тут неплохо. А дома – ни угля, ни пенсии. Мы, когда стреляли, под одеяло прятались. Прямо стены дрожали. Но та война была страшней, - она отрывает голову от подушки, тянет морщинистую шею, а тело ее остается прикованным к постели. - Я много чего о той войне помню. Мне было четырнадцать лет. У нас был дом свой, огород. Мы жили в Краснодаре. Он дважды был оккупирован. Отца застрелили. Мы собирали очистки. Голодовка была страшной. И петли в городе на каждом столбу с табличками – я то сделал, я другое сделал. Никакого сравнения между той войной и этой – нет! Там чужие были – немцы. На чужом языке говорили. Петли чужие вещали. А тут – все свои. Ду-ра-ки! – выкрикивает она. - Дураки! Дураки-и-и! – мотает головой. - Бьют один одного, а девчонки без ребят остаются. Тут драться – не из-за чего! Своим-то! А то-о-о было – то было чужое, то было страшно-ое, - она откидывает голову, устав ее держать, и звучит теперь глухо, как ребенок, который рассказывает страшную сказку на ночь. – Лошадей убивали, - продолжает она, - а мы и рады стараться – резали кусками, варили. То, что тогда было, и то, что сейчас – две большие разницы… Я Украине многим обязана, - громко заявляет она. – За нами тут горшки убирают, нам подносы несут – капуста жаренная, винегретик, сырковая масса. Вот позавчера была – с изюмчиком. Очень ее люблю. Сырковая масса – то о-о-о… Но я хочу, чтобы все вместе жили, как раньше – и западная Украина, и восточная, и ДНР, и что там они еще придумают… А вы знаете, что я уже памятник себе на кладбище поставила – шикарнейший! Черный, полтора метра, наверху крест. И надпись: «Далеким дням, ушедшим в прах, года мои на память здесь остались. И радости и боли след. А я – с любовью к жизни в вечность, свой посылаю благодарственный привет». Это – мои слова! Вот крест святой, - она подносит сухую щепотку пальцев к белому лбу. – Уже два года им любуюсь. Но там нет даты смерти.
 
- Вы когда-нибудь были счастливы? – спрашиваю ее.
 
- Когда похоронила мужа… Да. Да! Да! – выкрикивает, словно заранее желая пресечь возражения. – Он умер, и я стала счастлива от богатства. Я держала кабанов, и у меня всегда было много денег. Я покупала золото, хрусталь. А сейчас они мне не нужны. Я раздала их все. Я – жалостливая. А как же не жалеть? Если людей не жалеть, тогда их и не будет? А кто хлеб тогда посадит? Без людей на земле и счастья нет. А счастье – это люди… Я уже уговорила Юру – когда-то друга моего сына – чтобы он меня похоронил. Он сначала отказывался, думал я денег на похороны не соберу. Думал, я – врунья! А когда я памятник себе поставила – поверил.
 
На столе у главврач Восточно-региональной клинической больницы, расположенной в городе Торез, Виктора Дмитриевича Еремченко – песочные часы. За спиной главврача, сидящего в кресле – полированный сервант. Там, поблескивая золотом, стоят на полках иконы и грамоты. У главврача – седая бородка. Ладонью он опирается о стол. Над ним, держась за дуло автомата, как за трость, возвышается крупный мужчина. Его хорошо развитая мускулатура проступает через военную куртку, на рукаве которой нашивка с белым орлом и буквами «ДНР». Дневной свет проходит сквозь тюлевую занавеску, сквозь песок часов, трогает бланки, разложенные на столе и останавливается на руке мужчины. На диванах, обивка которых подобрана в тон серванту и обоям, сидят вооруженные чеченцы.
 
- Я рад, рад, - повторяет главврач, оторвав ладонь от стала и прижав ее к груди. – Когда находятся люди, готовые поддержать больницу, то это вызывает у меня только радость – глубокую. Но я уже знаю, к чему это приведет. Найдутся люди, которые скажут, что главврач себе денег подмотал. В прошлый раз вы передали деньги на зарплату врачам нашему хирургу. И я неожиданно узнал, что наш хирург деньги раздает. Вы просто привезли и отдали. А я его спросил – «Ты в отделении хирургии врачам деньги раздал?». «Да». «Сестрам раздал?». «Да». «А машинистке?». «Ей – нет, не дал». «А почему ты ей не дал? Значит, она придет ко мне и спросит – «А я что, рылом не вышла?».
 
- Простите, что мы без вас это сделали, - произносит мужчина, уставив в главврача немигающий темный взгляд.
 
- Да ради Христа… - отзывается тот. – Но я – человек законопослушный, - он набирает воздуха в грудь и дальше выпускает его порциями – так, что к концу следующей его жалобы, воздуха в легких почти не остается. – Если мне привезут медикаменты и скажут – «Никакой доверенности нам не надо», я отвечу – «У меня такое не проходит». Вот бланк, вот нам нем – орел, - теперь он трогает бланк, прикрывая ладонью лежащий на нем блик света, - вот адрес, вот фамилия, а вот – главный бухгалтер. Мне нельзя привезти два мешка денег и сказать – «Раздайте». Вы – люди серьезные, при чинах…
 
- Мы – военная разведка, - перебивает его стоящий.
 
- Это не значит, что я помощи не рад, - главврач снова прикладывает ладонь к груди. – Я рад, рад. Но вы поймите меня правильно. Я все это время находился тут. Не прятался. Каждый день выходил на работу. Не выходить – это было исключено. Потому что каждое утро сотрудники шли сюда под обстрелами и первым делом спрашивали – «А главный где?». Главный – на месте, значит, все в порядке. Я не боюсь возвращения прежней власти. Я громко, может быть, скажу: я, главврач восточно-региональной клинической больницы – сепаратист махровый. И… возвращаться в те моменты мне бы не хотелось, - он смотрит на песочные часы, оправа которых накренилась, и кажется, что песок, просыпавшийся по всему нижнему отделению, готов потечь по горлышку вверх. – Мы перевернули страницу и пошли дальше, - продолжает он. – Я тут был, жена моя была, и сын мой был. Хотя тут тоже было шумно и громко. Но я свои амбиции спрятал, и в подвале посидел. Я воспитан Советским Союзом, - продолжает главврач. - Там меня учили – все, что поступает в больницу, ставится на приход.
 
- Вы сделайте списки, - мужчина в форме садится в кресло, стоящее у стены. Но и теперь автомат служит ему опорой. – Все списки на все медикаменты и инструментарий. Седьмого я выезжаю за ними, а десятого привожу вам. Я привезу вам два камАЗа.
 
- Так нельзя, - снова начинает врач, проглотив перед этим изрядную порцию воздуха. – Так же я ответил и губернатору Калужской области, который поставил мне инсулины. Получили? Вот бумага.
 
- До нового года, - не меняя тона, произносит мужчина, - мы выплатим зарплаты всей больнице.
 
- Вы подразумеваете всю больницу вместе с отделениями кардиологии и неврологии?
 
- Абсолютно точно.
 
- А вы представляете сумму денег?
 
- Абсолютно точно.
 
- А в дальнейшем мы продолжим сотрудничество?
 
- Да. И я не жалею, что помощь вам затеял.
 
- Не надо жалеть о благом, - отзывается главврач. – Есть группа медикаментов, которую вы не сможете привезти.
 
- Все возможно, кроме героина, - мужчина прикрывает веками глаза.
 
- А вот это уже серьезный разговор, это – уже серьезней, чем деньги. Толку от «Врачей без границ» я не вижу. Они пришли, познакомились, но ничего не сделали.
 
- В России люди не бессердечны.
 
Главврач снимает трубку стационарного телефона и просит пригласить к нему главного бухгалтера. В кабинет входит женщина с обесцвеченными волосами. Оглядывает диваны, на которых, обняв автоматы, сидят хмурые чеченцы.
 
- Белла, - обращается к ней главврач, - нам хотят помочь по российскому варианту. Разговор идет о препаратах для наркоза… Надо будет приготовить список медикаментов на нашем бланке. И в нем выделить те наименования, которые нужны были еще вчера… Наши больные – в душевном трепете, - обращается он к мужчине, когда за бухгалтером закрывается дверь. – Навезли столько еды, у меня ощущение – я проспал пришествие коммунизма. У больных – трехразовое питание с полдником. Все, как в Советском Союзе.
 
- У меня тоже такое ощущение, - мужчина проводит глазами по убранству кабинета, - что я сейчас в социалистическом строе.
 
- Ну и слава Богу. Лучшая медицинская система была при Союзе. Но врачи уже четыре месяца зарплату не получали. Теперь пациенты выглядят лучше, чем врачи.
 
Мужчина поднимается из кресла. Главврач тоже встает и набирает в грудь воздуха.
 
- Как любой нормальный человек, я не приемлю насилия, - произносит он. – Чего уж там, я – человеколюб. Я думал, мы как-то где-то по-другому… Мы не ждали, что так оно будет. И некоторые моменты… они мне просто претят! А человеколюбие – оно никуда не уходит. И вот мне жалко… и грустно осознавать бессмысленную гибель такого количества людей, такого людского страдания. Мне непонятна ложь и вранье – что мы сами в себя стреляем. Мне непонятно, куда денется все это огромное количества людей с оружием, - он смотрит на группу мужчин. Ни один из них не меняется в лице. – Самое страшное, что только может быть – смерть человека. А за что? За что? Что тут такого можно было навертеть, чтоб вот так… - главврач выпускает последние порции воздуха и успокаивается.
 
Через длинный коридор группа выходит из больницы. Дойдя до черной машины, украшенной мигалкой, мужчина расправляет плечи, вздыхает, смотрит в небо и произносит:
 
- Раздражает все. Пострелять хочется. Сегодня на полигоне постреляем.
 
Колонна из трех машин – черной с мигалкой, синей и белой – движется в сторону Донецка. В замыкающей, белой – Рамзан и Усман, сопровождавшие Алана – так они называют того, кто только что побывал в торезской больнице. По трассе, разделенной блокпостами, время от времени на большой скорости проносятся машины без номеров. Прочие машины, кроме этих трех из колонны, отдвигаются к обочинам, пропуская. Машина объезжает труп собаки, сбитой на дороге. До Донецка таких трупов будет еще два.
 
- Нужно создать группу, которая весь город возьмет под контроль, - произносит Рамзан, провожая взглядом мчащуюся машину. – Чтобы не было машин без номеров. Вчера сбили старика – тоже на крутой машине без номера. Даже не остановились. Мы за ними поехали, сами остановили – «Эй, у тебя папы, дяди что ли нет?». Мне все равно – генерал ты или не генерал. Я – чеченец. А чеченцев все боятся.
 
- Рамзана Ахматовича на них не хватает, - дополняет Усман. – Откуда деньги на отдых в ресторанах? Каждый человек должен ответить за свои поступки. Если, например, сейчас кто-то убьет чеченца, - поворачивается он ко мне, - хотя нет… чеченца никто не убьет потому, что знает – у нас кровная месть.
 
Вечереет, когда колонна оказывается на окраине Донецка и останавливается возле офисного здания. Войдя в него, Алан садится на кожаный диван в холле и, кажется, засыпает. Чеченцы и еще трое местных ополченцев занимают места в креслах вокруг него. Но когда появляется высокий худощавый мужчина на костылях, Алан быстро открывает глаза. Судя по их выражению, он не засыпал ни на секунду.
 
- Командир… Палыч… - приветствует он вошедшего, а тот в ответ приподнимает правый костыль и потрясает им в воздухе.
 
- Я – Анатолий Палыч, - представляется мужчина мне. Ему больше пятидесяти, а впалые его щеки прочерчивают две вертикальные морщины. – Мой позывной – Грек, - он садится за стол и отхлебывает горячий кофе. – Я вам сейчас такого понарасскажу, что мама не горюй. Вообще, я – зам Захарченко по воспитательной части. А вы уж мне поверьте, в мужских коллективах – всегда проблема с дисциплиной. Но в основном – это водка. Все ведь приходят с гражданки. По сути, мы – не военные. Да, я – кадровый военный, закончил летное училище. Эта война у меня – четвертая. Я с этим аппаратом Илизарова, - он хватается за ногу ниже колена, - два месяца бегал по передовой вместе со своим подразделением. Мы отстояли Шахтерск, освободили Кировск. Потом вместе с командирами Гиви и Моторолой освободили Иловайск. Бомбили Кутейниковский котел. Там было зажато большое количество украинский войск. Побили много негров под Красным Партизаном. Там базировалась их какая-то бригада или отряд – одни негры-америкосы.
 
Дверь открывается и в кабинет заглядывает еще один мужчина – коренастый, коротко стриженный.
 
- А это – руководитель артдивизиона Юра, - представляет его политрук. – Мы с Юрием Владимировичем за два месяца сделали сто боевых выездов. А это очень много. Мы в день и по три раза выезжали. И у нас ни одного убитого, ни одного раненого. У меня костыли церковью освещенные, - он хватает костыли, стоящие у стены, - делаю вот так, - перекрещивает их, подняв вверх и потрясая, словно большим крестом. – Это – шутка, но для личного состава мои костыли – символ защиты. Бывали даже случаи, когда по нам начинали стрелять, а наши наводчики так наводили огонь, что всю их батарею сразу накрывали. Когда мы начинали, у меня было только три пушки. Потом я Юре передал артиллерию, и у него их сейчас – двенадцать. Мне аж завидно.
 
- Люди начали жаловаться на ополчение, - говорю я. – Рассказывают о случаях бандитизма по отношению к местному населению. Это правда?
 
- Послушайте, - сморщившись, отвечает политрук, - я не собираюсь ничего приукрашать. Я вам скажу даже больше. Да, люди жалуются – и на Национальную Гвардию, и на наших. Среди тех, кто пришел и туда, и сюда есть бывшие заключенные и совсем безбашенные люди. Мы же их не проверяем, как проверяют при поступлении в российскую армию. Некоторые вообще не держали в руках оружия. А оружие в руках перевоплощает человека. Он еще не умеет держать автомат, а уже насмотрелся американских фильмов и себя героем считает. Автомат должен давать только одно ощущение – защищенности. Тебе его дали не для того, чтобы нападать, а для того, чтобы защищать – себя, семью и свою землю.
 
- Давай скажем откровенно, Палыч, - вставляет Юра. – В последнем наборе некоторые пришли в ополчение просто за зарплатой. Потому что надо семью кормить.
 
- А что ему делать, если работы не осталось, а дома жена и ребенок сидят голодные? Но большинство из них добросовестно воюет. Война. Приходится брать всех подряд. Но уже сейчас идет чистка в рядах. Даже если запах алкоголя от кого почувствовали, то все – забираем оружие и – фьють, - присвистывает он, - на выход.
 
- В семье не без урода, - снова вставляет Юра. На его лице заметны следы заживших шрамов. – А россиян кто-то проверял?
 
- Нет! – подхватывает политрук. – Они тут чувствуют себя безнаказаннее, чем наши. Очень нагло себя чувствуют некоторые наши братья старшие. Да, они пришли помогать, но и среди них есть такие уроды, которым лишь бы отжимать, воровать… Это мы к ним относились как к старшим братьям, а они к нам – свысока. На сто пришедших из России таких – примерно пять человек. А с остальными мы душа в душу, они – наши, родные.
 
- В среде ополчения за несколько месяцев войны произошло социальное расслоение? – спрашиваю я.
 
- Я вам так скажу – те, которые гоняют на дорогих машинах, это в основном представители России, которые приехали учить нас воевать. Они вносят бардак и смуту. А у Захара очень четкая установка – никакого мародерства и отжима. Но его заставили тогда подписать договоренности и остановить наступление. Он бы не остановил. Мы бы уже противника за границу выдавили. Но любая революция и любая война несет за собой смуту и беспорядок. Давайте лучше я вам расскажу о героических поступках. Ведь сколько их было. А сколько было чудес? Например, Гиви звонит мне в Иловайске – пятиэтажный дом заняла бригада польских наемников. А с другой стороны засели они с Моторолой. Поляки ведут по ним плотный огонь. «Палыч, помоги их разбомбить, мы не можем подойти к ним через поле. Атака захлебнулась». Отвечаю – «Без проблем. Будешь корректировать?». «Буду». «У нас три пушки. Делаем три пристрелочных». И вот летит снаряд, бум – попадает в дом. А что дому один снаряд? Гиви – «Попали!». Летит второй – тоже в стену дома. Бум. Но дом от этого не рухнет. Тут летит третий пристрелочный и влетает прямо в окно. Представляете себе, что такое снаряд внутри старой пятиэтажки? От детонации рушатся все перекрытия, погребая под собой всех поляков. Они за деньги пришли сюда ради удовольствия пострелять живых людей. Мы для них – дичь. Тут для них – охота. Они и за людей-то нас не считают. Это у наших тут одна цель – защитить свою землю и свою семью. Почему люди с таким воодушевлением на выборы пошли? Им нужен один лидер, который сможет навести порядок. В нашу армию уже приходит жесткий контроль… Вы видите, мы от вас ничего не скрываем, говорим все как есть. Но и вы не пишите, что это мы сами по своим домам стреляем. Вы же рассказываете, что мы из своих дворов стреляем.
 
- Ну глупость! – подскакивает Юра.
 
- Идиотизм, - говорит политрук.
 
- Иначе не назовешь, - отзывается Юра. – Я буду по своей матери стрелять что ли?
 
- Артиллерия у нас работает за околицами города… И не пишите больше, что тут – ополчение. У нас тут – регулярные подразделения, в которых, да, служат бывшие гражданские, но уже при жесткой строевой дисциплине.
 
Колонна останавливается. Из синей машины выходит ополченец в шапке, подбитой мехом, наклоняется к окошку, за которым сидит Рамзан.
 
- Братья, - говорит он. – Нас ведет красный Ланос – от Тореза. Когда мы поворачивали на больницу, они проехали и встали. Надо их тормознуть. Резко к ним подъезжаем и вываливаемся. Главное – быть готовыми.
 
- Мы всегда готовы, - с угрозой произносит Усман.
 
- У нас проблем нет, - говорит Рамзан, когда дверца машины захлопывается и колонна трогается снова. – У них проблемы есть. Командиры не думают сейчас о порядке. Они только авторитет свой хотят поднять. Тут нужен человек, у которого душа болеет за свой народ. Но такого тут по ходу нет.
 
В Киевском районе колонна останавливается возле работающего кафе. Выйдя из машин, мужчины быстро заходят туда и занимают три столика. В кафе – наплыв посетителей. Алан кладет пистолет на стол. Среди чеченцев появляется еще один – в тюбетейке и со значком Ленина, приколотым к ремню сумки. Рядом с ним – русский мужчина. На рукаве его куртки нашивка – «Новороссия. Военная контрразведка». На голове черная кепка с вышитым портретом Рамзана Кадырова.
 
Прикрыв глаза веками, Алан смотрит в дверной проход, не снимая руки с пистолета. Держа автоматы наготове мужчины разворачиваются кто к окну, а кто – ко входу.
 
Официанты в оранжевых футболках шеренгой стоят у барной стойки и смотрят в зал. Так проходит некоторое время, за которое посетители успевают спешно покинуть соседние столики.
 
- Идите, пошукайте, - бесцветным голосом отдает команду Алан, - там мужик только что в синих джинсах прошел.
Двое встают и уходят. Через некоторые время включается рация, и мужчины выносятся из кафе. За столиком остается только чеченец с Лениным и русский с Кадыровым.
 
- Тут сейчас как в Ичкерии, - начинает чеченец, обращаясь к русскому. – Как здесь сейчас, там были свои группировки. Одним людям было хорошо, а другим даже есть было нечего. Но пришел Ахмат-Хаджи Кадыров, и поднял против группировок народ.
 
- Все зависит от народа, брат, - отзывается русский.
 
- Но народ был слаб, - продолжает чеченец. – Нам помогла навести порядок Россия. Мы бы сами не смогли. Потом уже Рамзан многих помирил, других амнистировал, третьих сам на работу лично устраивал. А тех, кто не угомонился… - он не заканчивает. – Россия и сейчас должна вмешаться. Если народ просит, почему нет?
- У Захара есть доверие народа, - говорит русский.
 
- Пусть Захар позвонит Рамзану и спросит – «Рамзан Ахматович, что мне делать?». Рамзан его быстро научит. А если не хочет Захар с Рамзаном советоваться, пусть тогда найдет свой метод.
 
- Все просто, брат. Надо всегда оставаться человеком.
 
- А если надо будет, Рамзан сам тут порядок наведет.
 
- Если сами люди не захотят порядка, никто его не наведет.
 
- Мы все это уже проходили в Чечне. У нас с каждым годом после войны безработица уходила. Пусть Захар тоже сделает людям рабочие места, пусть зарплату людям платит. С группировками пусть разберется. Я не приехал сюда со своими воевать или грабить. Я же приехал сюда помогать. Если ко мне сейчас Захар подойдет и скажет – «Все, давай езжай домой» - я сегодня же поеду. Я же вижу, брат, как меня тут боятся. А я не знаю, почему. Мне самому интересно, почему. Обидно, брат. Да, мы с четырнадцати лет воюем, когда у нас только война началась. Но я же не трогаю мирных людей. Мы если до Киева или Львова дойдем, и там украинцы – не мои враги. А почему меня надо бояться? Бояться надо тех, кто убивает мирных людей. Да, у меня борода, и я крупный. Мне что теперь, бороду сбрить… Брат, я тебя тоже хотел спросить – ты зачем усы сбрил? Ваххабитом что ли стал? – спрашивает он, и русский смеется, вытирая нос тыльной стороной ладони и поправляя козырек кепки. – Вот случай был на рынке – стоит бабушка-попрошайка. Все мимо проходят. Я ей двести гривен протягиваю. А она вся задрожала. Я спрашиваю – «Бабушка, холодно вам?». А она – «Сыно-о-ок, я тебя боюсь». Почему? Только потому, что я – чеченец? А не надо нас бояться, - мрачно заканчивает он. - Некоторое время они сидят молча. – А что должен делать сейчас Захар? – снова спрашивает чеченец. – Все просто. Он должен выполнить свои обещания, данные до выборов.
 
- Не заигрывать с народом, брат.
 
- Вот именно.
 
Возвращается Алан с группой. Крылья его крупного носа раздуваются. Он улыбается, приподняв верхнюю губу.
- Я чуть прозорливый, - говорит он. – Чувствую, когда надо перезарядить автомат. Должны ли люди страдать из-за того, что здесь развязана войну? – обращается он ко мне.
 
- Люди страдают и из-за вашего присутствия тоже, - отвечаю ему.
 
- А ты что хотела? Чтобы тут присутствовали фашисты? Это – моя война. Приехав сюда, я понял, что был рожден четко под нее.
 
- А когда война закончится, куда вы денетесь? – спрашиваю его.
 
- Мы? Мы?! – он хохочет, за ним начинают смеяться и остальные. – Нам надо было родиться в четырнадцать веке. Мы опоздали… Ты мне что сейчас пытаешься сказать? – он придвигается ко мне и перестает улыбаться. – Что я – свинья и занимаюсь говном? У меня деды погибли от рук фашистов, и за прах своих дедов я костьми лягу. Мы, - он окидывает взглядом мужчин, - крайний барьер. Поняла? Если пройдут нас, пройдут вас всех.
 
- А как они бросали гранаты в подвалы, где прятались наши женщины, дети и старики? – спрашивает русский в кепке.
 
- А мы теперь будем перебирать все их пакости, и опускаться до их уровня? – Алан поворачивается к нему. - Поступил так же, уравнялся с гнидой. Придет время, и все встанет на свои места. С одной поправкой – они поймут: патриотизм – это не игрушка… Моя жизнь не стоит на этой войне ничего. Веришь? – снова обращается ко мне. – Но умереть – не проблема, - он хохочет. - Главное – отстоять местных людей, которых они обидели сверху до низу. Украинцы чудя-я-ят. Человеческими жизнями играют. У них убитыми – уже сорок две тысячи.
 
- Кто их считал?
 
- Ты вопросы по делу задавай. Если я говорю, значит, так и есть. Что они ответят их матерям? Но еще не вечер. Что не сделаем мы, то сделает Бог. Возмездие грядет.
 
В этот момент за окном раздается грохот. Уже стемнело. Окна сделались зеркалами. Теплый электрический свет освещает деревянную обшивку кафе, золотит кружку с пивом, стоящую на единственном столике, занятом гражданскими посетителями. Официанты – молодые люди и девушки – продолжают стоять у стойки. Алан кивает мне, и я перехожу за столик в углу, стоящий у широкого окна. Он смотрит в темноту, но кроме его собственного изображения стекло ему ничего не показывает. Алан отворачивается от окна, в его темных глазах пляшут искры того же электрического света. Смеется. Теперь стекло отражает его жесткий восточный профиль с неровным носом и острой бородкой. Он кладет на скатерть пистолет.
 
- Выключи свое барахло, - говорит он, и я нажимаю на кнопку диктофона. – Пиши так. Записывай слово в слово то, что я тебе сейчас скажу… Новороссия – смысл моей жизни. Придет время, мы отсюда уйдем. На наше место придут те, кто грамотней нас. Если нас сейчас уберут, вас в Москве заглотят как кроликов. Ты пишешь?
 
- Пишу.
 
- Пиши дальше. Это война – белого и черного, добра и зла. Кому-то война, ей богу – универсам продуктовый. А кто-то пришел сюда, чтобы оставить тут жизнь. Эта война – братоубийственная, с угольной начинкой, - говорит он, а грохот снаружи приближаются, и сейчас от него уже дрожат стекла и стол. Он, берет со стола пистолет и полирует его краем куртки. – Это война с православием, и даже мусульмане-чеченцы встали на его защиту. К украинцам мое личное отношение… Запиши это слово в слово. Любовь… - его ноздри раздуваются. – Так сложилась, что украинская кровь есть почти в каждом. Мы будем наказывать только тех, кто поднял свастики и, как полоумные, молодых ребят пихают на смерть… Наступление началась, - он снова поворачивается к окну. – Свет я бы советовал приглушить! – окрикивает официантов, и в помещении тут же гаснет основное освещение. Приглушенный свет, смешиваясь с тенью, расползается по полу, по стенам и по столикам. – Не станет меня, - продолжает он, следя за тем, как я вожу по бумаге ручкой, - на мое место придут тысячи таких как я.
 
- С нами Всевышний и четыре английских пулемета, - подходит к столику чеченец. Он отставляет стул, садится на него чуть поодаль, кладет на колени автомат и упирается взглядом в окно.
 
- Че-чен-цы… - усмехается Алан. – Моя гордость. Они воюют очень хорошо… Где-то за метров семьсот ложат, - говорит он о выстрелах. – Я думаю, один снаряд упадет сейчас правее от нас… Записывай. Профессионализм воина – это милосердие к врагу. Тебя могут убить, ты знаешь об этом, но ты прощаешь того, кто может тебя убить. Еще пиши… Новороссия – моя боль и моя рана.
 
С каждым новым выстрелом Киевский район содрогается сильней и глубже. Кафе, где официанты в оранжевых футболках, с невозмутимыми лицами людей, привыкших ко многому, по-прежнему несут дежурство на посту у стойки, похоже на кукольный дом, который трясет ребенок. Если отсчитывать от этого момента, то примерно час назад один из снарядов попал в школу, находящуюся неподалеку и убил двух подростков.
 
Алан заказывает стейк с кровью. Есть его медленно, отрезая ножом по кусочку. Он то и дело смотрит в окно, один раз произносит со смехом – «В аду жарче», а, поворачиваясь на меня, смеется.
 
- Мы – отморозки, - усмехнувшись, говорит он. – Этого можешь не записывать. Чтоб ты сама знала. И мы еще подберемся к ним с тяжелыми швабрами.
 
На блокпосту возле Тореза, куда я еду отвезти пластиковые ведра творожной массы с изюмом, ополченец в бандане просит меня выйти из машины.
 
- Я – Воркута, - сует он мне руку. – Воркуту тут знают все. Короче слушай, мы сейчас там были, у ребяток. Это волынский батальон – украинцы. Только что оттуда. Слушай, мы сейчас с Батей к ним ходили.
 
Подходит крупный мужчина и представляется Батей.
 
- Воркута был наказан, - говорит он. – Поэтому он сам пошел к ним на блокпост. Взял телефон командира. Вернулся сюда. И мы пошли к ним уже вдвоем без оружия. Только по гранате в руках, чтоб живыми не сдаваться. Нас прикрывали наши снайперы. А украинцы боялись выходить, стояли в зеленке.
 
- А ихний пацанчик, он подорвался на растяжке! – возбужденно тараторит Воркута. – Я ему свой шок-пакет отдал. Мы пообщались нормально. Они говорят – «Братаны, мы не хотим в вас стрелять. Давайте, вы тоже в нас не стреляйте, потому что отстреливаться нам по любому придется. Через неделю мы сами отсюда уйдем», - рукой в обрезанной перчатке Воркута тыкает в кнопки мобильного телефона. – Лесоруб! – зовет он в трубку.
 
- Это командир украинского батальона, - поясняет мне Батя.
 
- Че?! Наши взяли?! Где?! …Потерпи, Лесоруб, сейчас мы позвоним туда и скажем, чтоб пропустили… Скорая поехала за этим пацанчиком, - поворачивается он к Бате, - а наши их в Кировском взяли. Я же просил их пропустить. Я же просил… Сейчас буду нашим звонить.
 
В доме престарелых сегодня так же тихо. А запах старости, встречающий у порога, теперь разбавлен свежестью прохладного утра.
 
- Я три ночи вас ждала! – высовывается из-под одеяла старушка, увидев у кровати меня. – Я так пожалела, что главного вам не сказала! И вы тоже не спросили – откуда я родом! А я же русская, в конце концов! Родом из Новороссийска! …А хотите знать, что написано на моем памятнике с обратной стороны? А ведь я там стою во весь рост, в белом шикарном платье, вот такой у меня каблук! – она вытаскивает сухую руку из-под одеяла, чтобы показать высоту каблука. - Это – старая фотография. Я выбрала ее потому, что тогда была счастливой – у меня был муж и сын… А написано на той стороне – «Утихла боль, слеза остыла. Необходимость смерти дала покой. Земля родною мамой стала. Тебе и мне, сыночек мой».

Марина Ахмедова

Всевышний и четыре английских пулемета. Повседневный сюрреализм Донбасса в период перемирия

Популярные ключевые слова
Путин об Украине Война на Украине Санкции против России Война в Сирии Беженцы в Европе Теракты в Париже Евромайдан Владимир Путин Россия Шарли Эбдо G20 ЕС Москва ТС Великая Тартария Вирус Эбола Мир Николай Левашов НОД Олимпиада в Рио 2016 Происшествия Украина Азербайджан Англосаксы Арест Улюкаева Армения Видео Волгоград Воронеж Выборы в Госдуму 2016 ДНР Донецк Евгений Фёдоров Екатеринбург Игорь Стрелков Казахстан Красноярск ЛНР Луганск Малазийский Боинг 777 рейс MH17 Мафия Николай Стариков Новокузнецк Новосибирск Омск Пермь Президентские выборы в США (2016) Саратов Сирия США Таджикистан Теракт в Ницце (Франция) 14.07.2016 Тольятти Форум в Давосе 2015 Харьков Челябинск Беларусь Европа Запорожье Захват заложников в отеле Radisson Мали 20.11.2015 Кривой Рог Крым Мариуполь Над Сирией сбит российский самолет Су-24 - 24.11.2015 Новороссия Одесса Русь Самара Севастополь Дональд Трамп Киев Крушение российского самолета Airbus А321 над Египтом 31.10.2015 Мистраль НЛО Пятая колонна Стрельба в Мюнхене 22.07.2016 Военный переворот в Турции 2016 Возрождение Сионизм Авиакатастрофа Airbus A320 в Альпах во Франции 24.03.2015 Андрей Фурсов Антимайдан в Москве Вулкан Йеллоустоун Йемен Мукачево Мюнхенская конференция по безопасности 2015 Переговоры в Минске по Украине 11 февраля 2015 Сделано в России Танк Армата Убийство Бориса Немцова